В Германии я прожил три с половиной учебных года или три полных календарных.
Воспоминания об этой стране, которая стала мне, если позволительно будет так сказать, второй родиной, сидели во мне и требовали, чтобы однажды я снова увидел оставленные мною сосны и дома. Словно маленький атомный реактор эти воспоминания наполняли меня энергией, честолюбием, стремлением вернуться и увидеть всё то, среди чего я так долго жил.
Ельцина до 99-года так и не повесили, а потом он ушёл в отставку, назначил преемника и получил от него охранную грамоту. Дал дуба Миттеран. Клинтон, чью первую инаугурацию я смотрел по телевизору в Альтенграбове, выиграл вторые выборы, но преемника, как Ельцин, не оставил, да и богатство его от преемников не зависело.
В 6-м классе определилось одно из моих главных хобби - русский язык; спасибо Наталья Ивановне и Галине Николаевне. Кстати, мама рассказывала об одной интересной истории. Она разговаривала с Галиной Николаевной и упомянула слово "выварка".
- Что такое "выварка"? - спросила Галина Николаевна.
- Ёмкость для кипячения белых вещей.
- Нет такого слова! - постановила Галина Николаевна.
- Да как же нет, когда все им пользуются?
- Я не знаю его. Давайте спросим у первого встречного, знает ли он такое слово.
Вошла учительница, и завуч спросила у неё:
- Простите, вам известно слово "выварка"?
- Конечно, у меня мать всегда в выварке кипятит простыни!
Галина Николаевна хмыкнула.
Затем, в университете, подошла пора и немецкого языка. Благодаря преподавателям и собственному азарту я начал обходить родителей в знании немецкого. Папа в нём был довольно силён. Он любил найти в словаре какое-нибудь диковинное слово вроде "Affenbrotbaum", буквально: "обезьянохлебодерево", а литературно: "баобаб". Когда мы жили в Германии, он однажды даже отгадал в "суперигре" "Глюксрада" слово, которое не далось немцы. Как помнят многие ЗГВ-шники, в немецком "Колесе счастья" оплачивались только согласные буквы, которые немцы называли своебразно: букву "С" - "Цеби Цезар", букву "Т" - "Теби Теодор", а букву "L" - "Эльви Людвиг". В "суперигре" позволялось назвать пять согласных и одну гласную. Когда на одной из игре перед немцем высветилось:

папа произнёс:
- Instrumental!
Немец слова не отгадал.
Преподаватели немецкого заставили меня писать письменными латинскими буквами.
Однажды, когда мы фотографировались в пятом классе, Оксана шутки ради написала что-то мелом на чёрной доске у фотографа. Написала она это тем небрежным почерком, которым немцы набрасывают уличные меню и объявления. Немца заинтересовало, кто сделал это, Оксана призналась, и немец-фотограф похвалил её. Теперь и мне давалось это специфическое письмо.
Мне то и дело вспоминались различные мелочи, например, как Оля Заяц любила обратиться ко мне с вопросом:
- Ты о тём фё мыфлиф, Кефа?
Позднее я обнаружил, что это строчка из юмористического стихотворения Михаила Першина, перепечатал его на своём сайте, а вскоре получил электронное письмо от самого писателя, и мы с ним познакомились.
Ещё мне вспоминались консервы "Печень трески". На крышке был изображён бравый капитан с белоснежной улыбкой и рукой, приложенной к фуражке.
- Жаль капитана! - пошутил папа.
- Почему?
- Так ведь уходит на дно вместе с кораблём.
Я тихо ахнул. Капитан и вправду был изображён по грудь, а ниже бежали синие волны.
"Какой ужас. Неужели капитан обязан тонуть с кораблём? Нет, только уходить последним".
Однажды в Краснодаре троллейбус, в котором я ехал, остановился, раздался электрический треск и из короба над дверью повалил белый дым.
- Откройте двери! - закричала женщина.
Двери распахнулись, и народ хлынул на улицу. Было страшно и весело.
- Без паники! - подшучивал я. - Женщин и детей - вперёд! Капитан уходит последним!
Некоторые улыбались, но сам я не выдержал и сбежал перед последними тремя пассажирами. Двое выпрыгнули за мной, а последний сошёл с совершенно невозмутимым лицом: это был не капитан - адмирал!
Роясь в старых журналах телепрограмм, я читал немецкие анекдоты, рассматривал карикатуры и убеждался, что миф об отсутствии у немцев чувства юмора не имеет под собой никаких оснований.
- Чувство юмора есть только у иммигрантов! - убеждал меня мой сосед Лёха Смышляев, но я ему не верил.
В одной из телепрограмм вдруг наткнулся на знакомое лицо: 7 мая 1993 года интервью немецкому телеканалу N3 давал "бургомистр Санкт-Петербурга Владимир Путин". Вице-губернатор Петербурга улыбался с небольшой цветной фотографии.
Через три года после моего поступления в университет на мой факультет пришла Арина Шмидт. А однажды я встретил в коридоре Франца Оттовича. Франц Оттович не изменился, только несколько седых волосков появилось на голове, но меня он узнал с большим трудом.
Мне иногда снились Альтес-Лагер и Альтенграбов, второй чаще. Я вспоминал, как зимой при свете фонарей на центральной площади мы играли в снежки, как прятались в подвалах, как натыкались в лесу на заброшенные здания. Перед выводом войск опустевшие строения обтягивали маскировочной сеткой и запрещали входить туда из-за опасности обвала. Опасность была, как я теперь понимаю, невелика, а отказавшись залезть в пустой дом, я потерял очень много. У одного из домов был лаз под крыльцом, и я могу только представить, какие заманчивые коридоры и лестницы были внутри. Рядом находился вход под землю, обстроенный аркой из кирпича, и вновь я не решился сойти туда.
Но ко всем этим ностальгическим воспоминаниям примешивалась всё усиливающееся чувство: мне требовалось разыскать друзей. Особенно досадовал я на себя за потерю Саши Амильковича. С Ваней Цымбалом было легче: я помнил улицу, на которую отсылал письма, и мог надеяться, что однажды найду его через адресное бюро Минска. Но как мне было разыскать Сашу? Иногда я мечтал, как он с семьёй проезжает через Краснодар на море, и мы случайно пересекаемся, но потом я снова вспоминал, что с возрастом внешне он должен меняться всё дальше от того, каким я его запомнил.
Однако, ещё в те дни, когда я не предвидел ничего этого, существовало то, имя чему было - интернет. Он появился до рождения моей старшей сестры, развился, расширился, усложнился. Когда по телевизору показывали глупые рекламы ("Когда кругом раздевают, РЭМ одевает!", "Менатеп - это деньги для людей!") в конце реклам ставился телефон, телетафакс, телетайп, не было телеграфа, но был загадочный телекс - международная сеть. В 1998 году я впервые набрал в поисковой машине слово "Амилькович" и... не получил ни единого результата. Правда нашёлся один "Амелькович", и я усомнился: правильно ли Саша сказал свою фамилию Любови Васильевне? Цымбалов было несколько, но Ваня среди них не обнаруживался.
Затем в газете я прочёл интервью с "полковником Виталием Цымбалом" и испытал смешанные чувства. Совпадение редкой фамилии, имени и высокого офицерского звания означало, скорее всего, именно Ваниного отца. Полковник работал в одном из московских экономических институтов. Означает ли это, что Ваня тоже уехал в Москву? Я не знал.
Интернет по-прежнему развивался. Когда в очередной раз я задавал машине слово "Альтес-Лагер", она выдала мне ссылку на сайт Андрея Белова о ютербогской и альтес-лагеровской школах. Я попросил своего друга Сергея отсканировать фотографии классов, выслал их Андрею с теми именами, которые помнил (а как непростительно много забыл!). Вскоре пришло письмо и от владельца другого сайта, о 51-й школе; его звали Алексеем Мироновым.
И Алексей, и Андрей просили фотографий и воспоминаний. Я собрал фотографии, отложил их для сканирования и стал набрасывать в голове план "мемуаров". Родители помогали вспоминать имена, фамилии и города наших знакомых. Однажды в гостевой книге 51-й школы я увидел фамилию "Вартабедян". Это был тот самый директор, которого Елена Игоревна назвала "Вартапедян". Затем, на сайте 91-й школы я обнаружил коллекцию фотографий некоего Ивана Чорбы, среди которых был и Тадеуш Иванович. Я показал маме, она заметила фамилию и воскликнула:
- О, Ванька Чорба! Помню, конечно помню, длинный парень, очень умный, его отец дополнительно учил, он, по-моему, школу с медалью закончил.
В интернете после долгих поисков я даже раскопал название ручья, который протекал возле Альтенграбова, он назывался "Глойне" или "Глойнебах". Корень "Gloine" выглядел совершенно не по-немецки, скорее - по-славянски, наверное, всё те же лужицкие названия. Я нашёл на карте даже "Ерузалемберг" (или "Ерузелемберг", как он запомнился мне). Много лет я боялся, что неточно запомнил слово на синем указателе, и вот, "Иерусалимская гора" обнаруживалась к югу от Альтенграбова, куда и показывала жестяная стрелка.
Родители переписывались с Андрукевичами и Грынюками; мне однажды прислала электронное письмо Лена Панчук, которую я тоже напрочь забыл, я находил в гостевых книгах имена Максима Присяжного и сына Александра Александровича Ярового. (Сан Саныч был папиным коллегой, папа преподавал устройство машины и правила в своём классе с автотренажёром, а Александр Александрович был мастером по вождению; он славился вспыльчивостью, и однажды, когда где-то под Бургом разозлился на постоянные ошибки ученицы, заявил, что сейчас высадит её, и она пойдёт в Альтенграбов пешком.)
Но всех этих имён было слишком мало без двух главных. Мне в голову лезли самые разные опасения: а что, если, скажем, Саша Амилькович стал чекистом и должен избегать лишних контактов? Или вообще забыл меня?
Это случилось 21 сентября 2004 года; по странному совпадению в памятную дату начала переворота, когда я выходил в интернет, лёгкий звон известил меня о том, что в электронный почтовый ящик упало очередное письмо. Имени отправителя... просто не было. Тема письма гласила: "ЗГВ, школа №91". "Ещё кто-то!", обрадовался я.
Письмо начиналось словами:

"...Привет, Леша!!!

Пишет тебе Саша Амилькович!.."

Я взвизгнул-булькнул-завопил. Задыхаясь, я прочитал письмо, затем вскочил и побежал к родителям:
- Саша Амилькович написал!!!
- Да?!! - обрадовалась мама.
- Кто это? - спросил папа.
- Мой друг из 91-й школы.
- Ах да, - вспомнил папа, - он тебе писал. Такой плотный...
- Это был не он, - скрипнул я зубами. - Это был Ваня Цымбал.
Иногда взрослые (или, в мои годы, просто старшие) бывают совершенно несносны, когда руководствуются самыми благими намерениями.
Саша сообщал, что его разбудила телефонным звонком из Москвы сестра, которая по телевизору узнала о сайтах для взаимного поиска ЗГВ-шников, нашла в интернете фотографию 4"Д" с моей просьбой; а сам он просто не имел большого дела со всеми этими технологиями, поэтому ничего не знал, но для него это было очень приятно и неожиданно.
Я нажал кнопку "Ответить". В строчке "адресат" не высветилось... ничего! Не знаю, откуда Саша отправлял письмо, но обратный адрес автоматически не возникал, и если бы он не напечатал его в самом письме, то я, будучи менее опытен, не смог бы раскопать его в заголовках (сопроводительных технических записях) и остался бы с ним один на один как с прилетевшим непонятно откуда эхом.
В ответе я прямо спросил его, не собирается ли он в наши края, и если нет, то я хочу в Минск, поиграть в земельки. Ещё я послал ему "географический" адрес с просьбой о его таком же, чтобы не потеряться снова. Наконец, я разрешил проблему - "и" или "е" -  он оказался именно Амильковичем, как я запомнил. Насчёт "земелек" Саша промолчал, как будто я спросил что-то не то. Я удивился, спросил его ещё раз. Ответа всё не было. Зима принесла мне много работы, но когда наметилось завершение, я послал Саше уже обычное письмо в Минск, и сказал, что хочу играть, и всё тут. Саша отвечал: "Приезжай сыграем".
Мемуары, которые в плане чётко делились на две части по две главы, вдруг обрели пятую главу, единственную в собственной третьей части. А главное, они получили толчок к воплощению; и пусть мой доброжелатель, кто случайно оказался забыт, простит меня, а недруг - порадуется.
2 апреля скончался римский папа Иоанн Павел II. Хотя это было печальное событие, я не мог удержаться от шутки. Я разыскал старую фотографию, где я был в "кардинальской мантии", и послал Саше, сообщив, что, возможно, поездку в Минск придётся отложить до завершения конклава.
В течение последних нескольких дней перед моим отъездом обменялись письмами. Саша сообщил, что встретит меня на вокзале, но вспомнил, что может не узнать, и попросил более современную фотографию. Я отсканировал и послал ему летний снимок, а от него попросил его фотографию. Саша пообещал, что постарается успеть отсканировать, но не успел.
Я выезжал из Краснодара вечером 11 апреля. В мраморных залах вокзала ходили и сидели люди. Я подошёл к справочному автомату. Теперь это был компьютерный экран. Когда-то подобное компьютерное чудо техники я видел на магдебургском вокзале, но у него было колёсико и кнопка, а здесь экран реагировал на прикосновение пальцев. Ещё мне вспоминался городок Цоссен, и множество перронов на его вокзале.
Поезд немного задерживался и подлетел как вихрь, словно тот самый "Тбилиси - Москва" вечером 14 декабря 1990 года. Когда мы поехали, я смотрел из окна на проезжающие мимо краснодарские улицы и заборы. Мы ехали десять минут, проехали первые десять километров, и с каждым километром у меня было связано какое-то воспоминание. Вестником Белоруссии оказался рекламный листик: "Беларуская чыгунка". Проводница прошла, раздавая постели. В поезде "Анапа - Минск" принимались все три валюты: российские рубли, гривны и белорусские рубли, которые уже никто не называл зайцами. Я надеялся, что ко времени моей поездки уже будет создан валютный союз России и Белоруссии, но его всё ещё не было. Я разделил цену белья в белорусской валюте на цену в российской и получил курс 80:1. Очевидно, со времени той лукашенковской деноминации инфляция продолжала делать своё дело.
Моей единственной соседкой по купе оказалась пожилая женщина, родившаяся в Краснодаре, а теперь жившая в Бобруйске. Когда мы проезжали Тимашевский обход, на котором жители в любое время суток продают рыбу, соседка посоветовала мне купить в подарок вяленого толстолобика. Я брал в подарок конфет, а рыба показалась мне сомнительным подарком, но соседка объяснила, что в Белоруссии мало своей рыбы, потому что нет выхода к морю. И снова мне вспомнились шесть областей: Брестская, Витебская, Гомельская, Гродненская, Минская и Могилёвская. (Однажды, когда я читал старые бабушкины книги, я нашёл в справочнике административно-территориального деления СССР от 1957 года, что Белоруссия состоит из 7-ми областей, седьмой оказалась Молодечненская.)
Послушавшись совета, я купил средних размеров толстолобика, разрезанного и завяленного, как их обычно обрабатывают. Стал думать, куда его положить, и решил завернуть в пакет, но сосед по вагону, увидевший это, строго сказал:
- Задóхнется! Ты куда едешь?
- В Минск...
- До Минска обязательно задóхнется! Просто положи, ни во что не заворачивай.
- А когда будете ехать назад, купите бобруйского зефира, - посоветовала попутчица. - Только в Бобруйске его делают из яблочного пюре, везде из желатина, а у нас из яблок...
Я спросил у проводницы, есть ли в поезде вагон-ресторан, но здесь его не было. Добрая проводница-белоруска подумала, что я сильно голоден, сказала двум знакомым шофёрам, которые возвращались из Краснодара после того, как перегнали к нам МАЗы, и те позвали меня есть сало. Это был лёгкий ужин, а весь следующий день прошёл как одно застолье. Старшего звали Александр Анатольевич, младшего - просто Саша. Саша рассказал, что служил в Германии в 1988-90 годах. А Александр Анатольевич говорил, что ему даже доводилось ездить на "Колхиде" - биче советских шофёров. Белоруссию они то и дело называли "БССР".
Я поделился историей о том, как приценивался к сувенирным игрушкам. В берлинском универмаге продавались игрушечные чемоданчики и телевизоры размером чуть больше спичечного коробка. В таком чемоданчике или телевизоре был глазок, а в глазке, если заглянуть - виды Берлина, которые менялись, если нажимать на рычажок. Они мне очень понравились, но чемоданчик стоил 5,99, а таких денег у меня в кармане не водилось. Я решил спросить продавщицу, нет ли у них чего-нибудь подешевле, и сказал ей:
- Ду ю спик инглиш?
- Nein, - улыбнулась пожилая продавщица.
Я походил, подумал, и решил попробовать французский.
- Парле ву франсе?
- Nein, - засмеялась продавщица.
Это было скорее к лучшему, так как по-франузски я и сам почти ничего не знал.
Увы, из немецкого я знал вообще несколько слов! Посопев, я приступил к фрау в третий раз:
- И по-русски не говорите?
- Nein! - сказала фрау, восхищённая советским ребёнком-полиглотом.
Попутчики рассмеялись, а Александр Анатольевич рассказал анекдот по случаю, после которого мы смеялись ещё больше.
Один из первых уроков правильного немецкого я получил на альтес-лагеровском пятачке. Мама спросила цену у одного из продавцов:
- Was kostet?
- 20 марок, - сказал продавец и очень интеллигентно продолжил (очевидно, чувствуя родственную душу). - Заметьте, даже немцы стали говорить "Was kostet?" под иностранным влиянием. А ведь правильно, всё-таки, "Wie teuer?", "Как дорого?"
Очевидно это был эмигрант. Когда в Альтенграбове мы увидели за прилавком бывшую соседку по Альтесу, мать Виталика, то мама испугалась, и решила обойти её стороной, так как боялась, что та "сбежала, и за ней могут следить, а потом у нас будут неприятности". Потом перевесило любопытство, и мы подошли к матери Виталика, поговорили. Она просто эмигрировала.
- А где твой друган в Минске живёт? - спросил Александр Анатольевич.
- На улице Карвата, - ответил я солидно.
- Это где? - обратился Александр Анатольевич к Саше.
- Помнишь, у нас прапорщик был знакомый, с Карвата? Там как раз дома прапорщиков, я их знаю.
По пути купили одесских конфет "Сало в шоколаде".
- Ну кто ещё, кроме одесситов такое выпустит? - улыбалась продавщица.
Поговорили о рыбе.
- Как же, - спросил я, - у вас может быть мало рыбы, если Белоруссия - страна озёр?
- Да вот мало в них рыбы, - заметил грустный Саша.
Следом я задал загадку.
- А ну, кто из вас помнит, какая в Белоруссии существовала седьмая область?
- У... Молодеченская! - сказал Александр Анатольевич.
- Браво!
- Ты нас вспоминай иногда, - сказал вдруг задумчиво Саша. - Что вот как-то ехал с двумя такими шофёрами, слушал, чего рассказывают.
- Я вас не забуду, - успокоил я их. - Я до сих пор помню одного замечательного грузинского проводника, дядю Мишу...
Вторую ночь, когда поезд нёсся уже по белорусской земле, я почти не спал, ворочался в полубессоннице-полудрёме. В шесть часов стало светло, поезд близился к Минску, за окном пролетали сосновые и еловые леса - любимые мною деревья севера.
Чем ближе был Минск, тем в более обморочное состояние я погружался. Хотелось упасть на скамью лицом в угол, закрыть голову руками и ни на что не реагировать. На счастье женщина из дальнего купе попросила меня помочь вынести тяжёлые сумки.
Когда поезд остановился, мы выходили последними. Я вытащил сумки на перрон, отнёс их на несколько шагов, специально, чтобы, когда я отходил от вагона и возвращался, Саша, если он был здесь, увидел меня. По сторонам я не смотрел. Затем я взял в купе свои вещи и направился в тамбур, чтобы выйти из вагона окончательно.
Он изменился в буквальном смысле до неузнаваемости. Даже глаза потускнели. То что это он, я понял потому, что никто другой не встречал бы меня здесь. Он смотрел на меня, слегка улыбался и наклонял голову в беззвучном вопросе: "Ну?"
- Саша? - спросил я.
- Привет.
Он протянул мне руку.
Мы попрощались с моими попутчиками и пошли; Саша взял один из моих пакетов и повёл меня к выходу с вокзала.
- Можно ехать на троллейбусе, - говорил он, - но лучше на моторе.
Из письма я понял, что если я приеду, он поселит меня у них; я, правда, подумывал о гостинице, чтобы не стеснять его семью, но тут понял, что этим обижу его.
- Ну, - сказал он, - рассказывай, что было, что есть.
В его новом голосе угадывался тот, который я помнил; словно подводный родник: вода над ним неподвижна, но песок на дне пульсирует маленьким кружком, так слышался теперь тот, давний. Я облегчённо вздохнул, понемногу я начал узнавать Сашу. В моём сплетении эмоций вдруг что-то произошло, и я почему-то озлился:
- Ну зачем ты подал мне руку?! Можно подумать, что что-то...
Я смешался. Я вообще не любил рукопожатий, а здесь это означало, во-первых, символ нового времени (раньше мы с ним не жали друг другу рук), а во-вторых, символ встречи после расставания (я старался в собственной памяти как можно сильнее умалить величину этих 14-ти лет. Вот что я хотел и не смог внятно сказать, а Саша постарался понять меня, но понять, поскольку я не сумел ясно выразиться не получилось. К счастью, мы подошли к таксистам.
- Куда ехать, ребята? - понеслось отовсюду.
Саша выбрал одного:
- Цена по счётчику?
- По тарифу. Куда едем?
- На улицу Карвата.
- На Карвата - любая хата! - срифмовал шофёр, мы поставили мою большую сумку в багажник и сели в машину.
- Как поедем? - спросил шофёр.
- Давайте по проспекту, - сказал Саша.
Я рассматривал здания, оглядывался на высокий красный костёл, спрашивал:
- Саша, как этот костёл называется?
- Не знаю, просто костёл.
Минск был, разумеется, по-своему красив, но после Петербурга, Дрездена и даже несчастной в своём беспорядке Москвы казался пресноватым.
Саша, тем временем, раздухарился, рассказывая про Батьку, изображал его твёрдое "чэканье" и сообщал о разных президентсикх глупостях. Я осторожно сказал:
- Ты знаешь, Саша, когда я к вам собирался, меня предупреждали, что у вас о Самом - либо хорошо, либо ничего.
- На государственных предприятиях - да, но на частных, где не стучат, ругают напропалую, весь Минск ругает.
- Понятно. А я тут как-то сочинил стишок, посвятил одному знакомому эмигранту, который в Соединённых Штатах живёт, Анатолию. Назвал стишок: "Толя прощается с конторщиками в аэропорту Шереметьево-2".
И прочитал.

Прощай, родимая гэбуха!
Едва ли мне достанет духа
Признать, как страшно велика
Твоя предлинная рука,
Которая теперь далёко,
Как и всевидящее око,
Как и всеслышащее ухо...
Прощай, родимая гэбуха!

Водитель и Саша рассмеялись, таксист спросил:
- Так это ты написал? Молодец!
Я скромно поблагодарил шофёра.
Затем вспомнил, как впервые увидел буквы "ГБ" - на погонах у солдат в почётном карауле перед Мавзолеем. Стало грустно. Красивые золотые буквы наполнялись ядом иронии. Саша, как я понял, с его политическими взглядами в белорусском Комитете госбезопасности работать явно не смог бы, мои опасения насчёт "чекиста" оказывались совершенно беспочвенны.
- Я тебе привёз одну рыбу, - предупредил я. - Мне попутчица сказала, что это будет хороший подарок, потому что такой у вас нет.
- Ну, - рассмеялся он, - в магазине "Океан" есть всякая рыба.
В голосе у Саши появилась совершенно явственная белорусская мелодика, немного похожая на российские говоры. Я сообщил ему об этом, и Саша кротко улыбаясь ответил:
- Знаешь, когда в Москву приезжаем, не знаю как, но догадываются, говорят: "Вы белорусы!"
За окном показались сосны. Сосны! Много сосен! Ровных и высоких.
- Какая красота... - сказал я.
- Ну, это ещё не красота. Вот если поедем ко мне на дачу, я тебе там покажу красоту.
- Да, кстати. Я тут летом прочитал известный тебе детектив Владимира Короткевича, ну, "Дикую охоту", и потому хочу попробовать колдунов с грибами.
- Колдунов с грибами? Насчёт этого не знаю, но спрошу у папы.
Мы проехали мимо самолёта-памятника, я взволновался. Вокруг, совершенно явственно, был военный городок!
Саша показал таксисту место для остановки. Мы вылезли, достали сумку из багажника.
- Ну, хау мач из де фиш? - спросил Саша у шофёра.
- Что?
- Сколько это стоило?
- Шестнадцать рублей.
Я догадался, что "рублями" здесь для краткости называются тысячи.
- Так ведь всегда было 11! - поразился Саша.
Я оставил их при этой деликатной сцене и медленно пошёл к дому. Снова накатывало чувство, в котором я метался подъезжая к Минску. Саша догнал меня, позвал, повёл к подъезду, и мы поднялись к нему в квартиру.
С кухни вышел его отец.
- Вот, - сказал Саша, - это - Лёша, это - Александр Николаевич.
Мы поздоровались. Александр Николаевич оказался похожим на Сашу, но не очень, и я решил, что было бы хорошо увидеть Сашину мать, чтобы узнать, в кого же он пошёл больше.
Саша провёл меня в комнату, мы поставили сумки, и я вынул несколько своих фотографий, которые захватил по его просьбе. На той, где мы фотографировались с Денисом, Тишкой и Вовой, он остановился и сказал:
- Ты знаешь, сразу такая ностальгия накатывает! Типичный альтес-лагеровский двор, контейнеры, четырёхэтажки...
Когда он посмотрел фотографии, возникла пауза. Я демонстративно кашлянул.
- Ты, наверное, хочешь мои посмотреть? - спросил он.
- Да ты телепат!
Он рассмеялся и притащил несколько толстых альбомов.
- Так, это родительские свадебные, это не то, а где же это? Ага, вот наши. Вот это - люди, с которыми мы в одной квартире жили с подселением.
Я вздрогнул. Когда-то я в Альтенграбове боялся "подселения" как кошмара, а Сашина семья жила с другой в одной квартире.
- Они усыновили ребёночка, вот, прислали фотографию.
Смешной ребёнок, приоткрыв рот, сидел между мужчиной и женщиной, и все трое смотрели в объектив.
- Мы, к ним, кстати, ездили на Украину...
Теперь передо мной лежала та самая фотография 4"Д", единственная, на которой у меня был Саша Амилькович.
Он продолжал:
- Ну, я тут, правда, всех не упомню. Шарапова помню, бандит был...
- Саша Шарапов?! - поразился я. - Да что ты говоришь?! Хрупкий интеллигентный мальчик. Это Ерчак был бандит. Ну ладно, дальше, это, понятно, Иванна...
- Это Иванна?!!
- Ну да. А кто же ещё?
- Я же говорю тебе, что не всех помню. Вот помню, конечно, Диму Бойко.
Вспышка!!!
Дима Бойко... Как же я мог забыть это имя! О, склеротик!
Саша показывал мне другие фотографии.
Снимок на сочинском пляже. Так значит, они и в самом деле проезжали на поезде в каких-нибудь 60-ти километрах от меня. Ну, конечно. Ах, если бы знать... Впрочем, я уже сам здесь...
Памятные фотографии с минскими одноклассниками. Саша немного изменяется.
Снимки из Болгарии. Так ты был и в Болгарии? Замечательно.
Университет. Саша закончил юридический факультет БГУ.
Снова школьная фотография.
- Это я в пятом классе, сразу после возвращения, какое-то чаепитие.
Саша сидел подпирая руку головой. При виде простой чёрно-белой фотографии я испытал странное чувство. Когда я жил в Альтенграбове, я любил лежать на своей тахте, которая год за годом всё "укорачивалась", и мне приходилось подставлять под голову чемодан. Я прикладывал ухо к ткани, и через железобетнные стены, железные ножки и пружины до меня доносились голоса, шаги и звон посуды. В квартирах моего дома, за стенами, параллельно шла независимая от меня жизнь. Мне хотелось, посмотреть на неё, и я знал, что всё равно, никогда туда не проникну, а смогу только слушать её отзвуки, и от этого я погружался в странное оцепенение. Теперь, когда я смотрел на Сашу в пятом классе, я чувствовал то же самое. Он одновременно и изменился, и не изменился, произошло что-то совершенно незаметное. Может быть, стал крупнее. Он был всё в той же форме, при том, что он задумался и не видел, как его снимают, эта фотография казалась как бы живой сценой, на которую я смотрю через невидимую, но непреодолимую преграду.
Затем появилась фотография приёма в пионеры.
- А где ты? - спросил я, жадно выискивая его.
- Лёша!!
- Что?
- А горнистом кто был?!
- Горнист?! Может быть, и ты. Но постой, разве ты умел играть на горне?
- Нет, конечно. Но назначили.
И вдруг снова начала светлеть память. Я вспомнил! Я ведь даже завидовал ему, именно потому, что он, как мне представлялось, умеет играть.
- А где же я? Это?
- Нет, это не ты.
- Но шапка похожа на мою!
- Вот, по-моему, ты. Взгляд такой же.
- И шапка тоже. Хм. Он мне нравится. Ладно, пускай это буду я.
Фотографии из младшей школы.
- Вот, мама достала, э... костюм пуделя. Он мне тогда не очень понравился, а теперь смотрю: ну, граф!
Фотография из детского сада.
Фотографии сестры Светы, которую он упорно назывет "Светкой". Сестра на него непохожа: темноволосая и темнобровая. Её свадьба, затем мальчик, который кажется мне похожим на Сашу.
- Вот, это племянник Валя.
- Скажи, Саша, а ты помнишь пароход "Дезинфекцию"?
- Н-нет... Я помню только, как мы делали из огнетушителя подводную лодку, ставили туда батареи, запасы еды, сажали мышей, пускали в плавание, а потом на земле происходила ядерная война, и им некуда было возвращаться...
- Нет, это было явно до меня.
- Идите завтракать! - в очередной позвал с кухни Александр Николаевич.
- Всё идём, а то не прекратит звать.
- Саша, а кто твой отец?
- Прапорщик, просто прапорщик, - улыбается Саша.
Мы пришли на кухню. Александр Николаевич уже поставил яичницу, толчёную картошку и селёдку. При виде селёдки я вспомнил про толстолобика, бросился в комнату и спешно вытащил его из полиэтилена, куда спрятал перед выходом на перрон.
- Подарок, - принёс я его на кухню вместе с конфетами.
Толстолобик произвёл на Сашу сильнейшее впечатление.
- Вот это рыба! - оценил он и понёс показывать отцу. - Папа! - раздалось из комнаты. - Гляди, какую рыбу Алексей привёз.
Я облегчённо вздохнул: пожилая землячка дала хороший совет.
Саша вернулся в кухню и стал вытаскивать селёдку из прозрачной круглой пластмассовой коробки.
- Что это? - с подозрением посмотрел он на кусок. - Как ты думаешь, это не похоже на норки червей?
- Э?
- Папа! Папа, иди сюда! Смотри! Это не черви поели? Я лучше отнесу это в магазин.
- Да она замороженная была!
Селёдка оказалась превосходной.
У меня Александр Николаевич спросил:
- Вы Ютербог хорошо помните?
Я озадачился.
- Э... Ну, вообще-то не очень, я ведь там редко бывал.
- Но Альтес-Лагер-то хорошо?
- О, да!
- Кстати, папа, - сказал Саша, - а ты умеешь делать колдуны с грибами?
- Чего??
- Понятно...
- А берёзовый сок уже идёт? - спросил я.
- Идёт, - сказал Александр Николаевич, - я на даче в воскресенье через трубочку собирал и пил.
(У бабушки перед отъездом я пробуравил берёзу в палисаднике и попил сока, но не напился).
После завтрака мы вернулись в комнату.
- Я скоро поеду на работу, а ты пока скажи, что тебе нужно.
- Интернет, конечно, - сказал я, жадно глядя на компьютер.
Он рассмеялся.
- Интернета у меня пока нет, я выхожу в него из других мест. Вот что. Я тебе сейчас дам адрес одного интернет-кафе. Оно одно из лучших. Карацей кажучы...
- Что??
- ? Ах, да... Короче говоря...
Он включил компьютер, запустил справочную программу по Минску и ввёл адрес своего дома.
- Вот, отсюда на 95-м автобусе до остановки "Волгоградская", там станция метро "Московская". Едешь на поезде до площади Якуба Коласа, выходишь в сторону противоположную движению и направо, по проспекту Франциска Скорины пешком 200-300 метров, и увидишь вывеску "Площадка".
- Покажи мне это на карте, - попросил я. - Ага, теперь вижу. Тут Т-образный перекрёсток. Понял. А теперь, мне надо бы в ванну.
- Конечно! Я тебе на столе положу жетоны, билеты и деньги.
Когда я вышел из ванной комнаты, Саша ещё сидел за компьютером.
- А я вот ещё не уехал.
- А во сколько у тебя начинается работа?
- Ты знаешь, Лёш, я ведь теперь не на предприятии работаю. У меня есть клиенты, и я на них работаю.
- А когда ты вернёшься?
- Ну... Постараюсь часам к двум.
Я подошёл к книжному шкафу. На полках стояло множество книг: Бальзак, Лев Толстой и Алексей Николаевич Толстой и многотомное собрание Василя Быкова; ниже располагались юридические книги.
- Саша, найди мне Уголовный кодекс, - попросил я.
Он разыскал книжку. Отец позвал из коридора:
- Санчо!
Саша вышел.
- Я в деревню, а ты не забудь зайти в магазин. Молоко на твоей совести.
- Хорошо.
Саша вернулся, и тут, при свете из окна я увидел сходящий под его глазом старый синяк.
- Что это?!!
- Где? Ах, это... Ну, знаешь, я ещё на борьбу хожу... Это, вообще-то, не правило, но вот, получилось. Труднее, конечно, клиентов успокаивать.
- И ещё надо родителям позвонить...
Он дал мне телефонную трубку с кнопками, я созвонился с мамой и сказал, что звоню уже из Сашиной квартиры.
- А кем твоя мама в Альтесе работала?
- Учительницей математики в старших классах.
- О, так может быть, она и у Светки вела?
Я усомнился.
- Кстати, Саша, - сказал я, - я вижу, что сестра старше тебя, а почему же мне всегда казалось, что она младше?
- Это ты, наверное, принимал за сестру мою соседку, - вспомнил он. - Мы с ней и вправду дружили, а она была младше меня.
- Соседку? Хм-м... Возможно. Я ещё помню Илюху и белобрысого Андрея.
- О, да, Андрей! Так вот, дочка наших соседей вышла за его брата, они тоже из Минска.
- Ну, брата-то его я вообще никогда не видел. Я только осенью 91-го спросил у него про тебя, но когда узнал, что "тебя больше не будет", уже как-то поводов для общения не оставалось...
Закончив с компьютером, Саша собрался, и мы вышли из квартиры. Я потрогал пластиковые перила, и во мне появилось какое-то смутное воспоминание. Саша запер дверь, вручил мне один комплект ключей, мы стали спускаться, я поднял глаза и вспомнил.
Прошло 11 лет; когда я поднимался в Сашину квартиру, я смотрел под ноги и ничего не заметил, но теперь я видел перед собой ту лестницу, по которой поднимался и спускался в течение двух лет, и которая мне тоже снилась, как и всё альтенграбовское.
Ничего мистического в этом не было, и "310-й", и "21-й" в Альтенграбове, и этот дом строило Министерство обороны СССР по единому плану, но это было очень символично. Замыкался очередной круг.
На автобусной остановке Саша поздоровался с каким-то небритым парнем в тёмных очках.
- Это Витя, это Лёша, - представил он нас друг другу.
Витя выглядел подозрительно, только его машина меня немного успокоила. Старенький белый "Гольф" с выбитой эмблемой не тянул на машину мафиози.
В автобусе напротив нас сел ещё один Сашин приятель.
- Это Виталий, это Алексей.
Виталий заговорил с Сашей в тоне лёгкой "дружеской" агрессии, и даже сказал, что поставит ему второй фингал. Саша улыбался, а у меня возникло острое желание раздобыть арматурину и поколотить Виталия по рёбрам, голове и коленным суставам.
На одной из остановок я по Сашиному указанию вылез и спустился в метро.
Минское метро состоит всего из двух линий, оно неглубокое и не особо мощное в сравнении с московским и ленинградским. Но, оказавшись внизу, я стал снова впадать в какое-то оцепенение. Когда в 2001 году я впервые самостоятельно приехал в Санкт-Петербург, я испытал такое чувство, когда вышел из вестибюля метро на угол Невского проспекта и канала Грибоедова. Вокруг меня стоял город-шедевр, и я был волен пойти куда угодно и потрогать что угодно. Слишком реальный сон.
В минском метрополитене, оставшись один, я испытал такое же чувство: сновидение незнакомого места с непредсказуемым развитием событий. Я доехал до площади Якуба Коласа, вышел, и в чувство меня привело только то, что я забыл, куда идти, а описание, набросанное Сашей, оставил лежать у него в квартире. Пришлось задуматься, это вывело меня из прострации, и я вспомнил, что выходить надо против движения поезда. На улице я повернул не в ту сторону, затем вернулся, добрёл до "Площадки", вошёл на неуверенных ногах, заплатил за час и сел к компьютеру. В почтовом ящике оказалось одно непрочитанное письмо от Саши, которое пришло, когда я уже ходил по вокзалу в Краснодаре. Я зашёл на музыкальный сайт, надел наушники и начал слушать "Анданте" Гайдна, а потом маленькую прелюдию Баха.
После интернета я зашёл в банк. Помимо евро, долларов и российских рублей, на табло светились курсы для гривен, литов и злотых. Мне вспомнилось, как весной 1992 года в Альтесе один из моих знакомых пытался купить у меня отвёртку за 700 злотых и уверял, что это гигантская сумма денег. Про курс польской валюты я тогда слышал нехорошие сведения, а когда поинтересовался специально, узнал, что немецкая марка стоила 8000 злотых.
Я купил в магазине заказы от бабушки, перекусил в кафетерии и решил пройтись по проспекту чуть дальше. Повешенные перед праздником победы щиты поздравляли: "Са святам!" Над магазином стояло: "Прадукты". В афише оперного театра анонсировалась "Чарадзейная флейта". Опера меня заинтересовала, но на мои четыре вечера ничего не выпадало. Через дорогу от меня сидело несколько скульптурных фигур. Я хотел подойти к ним, но тут меня потянуло в сон, и я решил вернуться.
Отпереть дверь ключом я не смог, на звонки никто не открывал, и я решил прогуляться до 14 часов. Я отправился по улице Карвата к лесу. После жилых домов пошли заброшенные армейские строение: КПП и спортивные площадки.
При виде заколоченных дверей и выбитых окон, я вспомнил, как однажды незаметно прекратилась жизнь в белых альтенграбовских казармах. Весной 1993 года Женя Дмитриев часто гонял с солдатами в футбол; хоть и был вдвое ниже их, но таким же быстрым и напористым. Весной 1994 года казармы были заколочены. Впрочем, внутрь, разумеется, проникали. Один из моих соседей-Артёмов вытащил оттуда армейскую рацию, которую Сергей со второго этажа приказал вернуть обратно. Зато во множестве на свет появились лопаты: сапёрки и обычные. Сапёрные лопаты мигом были расхватаны, но мне хватило обычной; ею я прорывал каналы между лужами и спускал воду из верхних в нижние. На грунтовой дороге в нашем дворе было две гигантские лужи: "Каспийское" и "Аральское" "моря", как я их называл. Канал между ними был результатом многодневной работы. Я после каждого дождя углублял жёлоб в твёрдой земле с мелкими камешками, и вскоре его можно было видеть даже в сухую погоду.
Самая большая лужа в Альтенграбове, к которой я не прикладывал труда, образовалась естественным путём на низкой поляне сзади центрального магазина. Дети из соседнего дома даже спустили на неё "плот": большую деревянную площадку под ящики, которые используются на магазинных складах. Стена магазинного двора здесь была красиво выложена камнем, за нею находился дворик, который благодаря перепадам рельефа был выше соседнего магазинного дворика и соединялся с ним аккуратной лесенкой. Между стеною и лужей пролегала узкая полоса вытоптанной земли, по которой мы с Сашей Александровым иногда возвращались с уроков сольфеджио в музыкальной школе. Саша учился музыке уже пять лет и небрежно рассуждал вслух, зачем оно ему надо. Ещё он так же небрежно рассказывал, как его несколько лет подряд заставляли быть старостой, пока он не взбунтовался и не отказался напрочь...
Я дошёл до соснового леса и увидел остатки снега. День стоял солнечный, на открытом месте было уже жарковато, но здесь, под соснами, ещё встречались пятнышки снега.
Когда я вернулся, мне снова никто не открыл. После пяти минут борьбы с замком мне вдруг удалось повернуть его, но не в ту сторону. Ещё пять минут я потратил на то, чтобы повернуть его назад, и ещё пять - на второй оборот, после которого дверь открылась.
Так же хотелось спать, давала знать о себе беспокойная ночь. Я лёг на диван, проспал всего час, но проснулся намного бодрее, чем ложился. В квартире по-прежнему никого не было. Я поел, затем принялся за чтение. Перелистав Конституцию республики, я увидел на последнем форзаце сделанный красной ручкой рисунок: трёхполосный белорусский флаг эпохи Шушкевича.
Щёлкнул замок, это вернулся Александр Николаевич.
- Ты... суп молочный будешь есть? - спросил он у меня.
- Я всё буду.
- Молодец, - сказал он с уважением.
От Конституции я перешёл к Инвестиционному кодексу, существованию которого немало подивился. Утром я спросил у Саши:
- А какая у тебя специализация?
- Хозяйственное право, - ответил он.
- У, как скучно. Я думал, что уголовное.
- Как раз в уголовном праве ничего интересного нет, там всё просто: есть вина - нет вины. А в хозяйственном можно в каждом споре найти массу тонкостей, и рассматривать их со всех сторон.
Он пришёл, когда солнце уже садилось.
- Нашёл "Площадку"?
- Да, нашёл. Кстати, получил твоё письмо, - (Саша засмеялся, я продолжал). - Ещё немного погулял по улице, видел скульптурную группу недалеко оттуда. Это кто?
- Это, должно быть, памятник Якубу Коласу в окружении персонажей. Ещё куда-нибудь заходил?
- Только в банк. Обменял деньги, теперь возвращаю твои двадцать тысяч, спасибо за ссуду. А потом заторопился домой, чтобы успеть к 14-ти часам.
Саша снова засмеялся, я продолжил:
- Теперь одно дело. У тебя есть телефонный справочник?
Саша включил компьютер, а я рассказал ему про Ваню Цымбала. Мы нашли несколько телефонов и адрес:
- Это он! - сказал я. - Да, это он, улица Лынькова, двух Цымбалов там быть не может.
Мы набрали номер.
- Можно слышать Ваню? - спросил я, держа трубку холодеющими пальцами.
- Вы ошиблись, - ответил мне удивлённый, но странно знакомый голос.
- Извините...
По другим телефонам тоже была неудача.
Я присел, не зная, что делать.
- Ладно, - опомнился я, - тогда...
И достал из сумки отвёртку, которую купил для игры перед отъездом. Отвёртка была большая, с жёлтой ручкой, китайская, разумеется. В 1991 году в хозяйственном супермаркете возле Альтеса продавались садовые инструменты, на которых изображалась цена "3 р." Теперь купить в собственной стране русскую отвёртку было невозможно.
При виде отвёртки Саша раскрыл глаза:
- Что это?!
- Ну, как что? Не догадываешься?
- Зачем это?
- Блин!! А зачем я к тебе ехал?! В земельки играть!!!
- Лёша! Так ведь... ножом играют...
- Или отвёрткой. Ладно, пошли.
- Боюсь, что сегодня не получится. Поздно уже.
- Почему поздно?
Саша упорно отказывался идти. Я слышал от него, что Степянка - один из самых криминогенных районов, спросил, не в этом ли причина, он сказал, что не в этом, но идти по-прежнему не хотел. Как я ни бился, пришлось остаться в квартире.
- Ладно, - сказал я. - Тогда хоть в шахматы поиграем. У тебя есть шахматы.
- Э... Ты ведь меня обыграешь.
- Почему?
- Потому что я в шахматы научился играть только в 11-м классе. Когда я в Болгарии учился. Представь себе: сижу я в кружке, самый здоровый, против меня играют маленькие дети и бьют, как хотят.
- Ладно, - сказал я, - даю ладью форы. И коня! Больше не дам, больше сам Морфи никому не давал.
Саша, наконец, достал доску, мы расставили фигуры, я оставил пустыми клетки a1 и b1, а крайнюю пешку выдвинул на шаг вперёд.
- Так полагается при форе в ладью, - объяснил я Саше.
Играл он внимательно, пытался размениваться и упрощать позицию, так что я занервничал, но зевнул ферзя, и я торопливо схватил его. После этого он попытался сдаться, но я быстро махнул рукой по фигурам и постановил:
- Ничья!
- Но ты же выиграл!
- Я сказал: "ничья!"
- Но зачем тебе это?
- Потому что это лучший результат! К тому же, кто из нас лучше разбирается в шахматах?
Затем я сказал:
- Ты знаешь, Саша, а ведь именно в таком доме я и прожил два года в Альтенграбове. Только в квартире прямо. Там, налево от входа тянется коридорчик, и упирается в чулан. Мне однажды приснилось, что я лежу на диване, (так сказать, лежу на нём, сплю, но вижу себя во сне бодрствующим) и вдруг...
Во сне, который я рассказал Саше, за дверью чуланчика оказалась лестница наверх, обычная, в десять маршей, то есть, пять этажей, только без дверей. Единственная дверь оказалась на последней площадке. Я вошёл, уже понимая, куда я вхожу, и увидел приёмную со строгой секретаршей, а перед нею - двух высоких молодых людей в белых одеждах до земли. Я не знал, что наверху всё выглядит так. Строгая секретарша строго спросила: "Вы к кому?" - "К Самому". - "А к Самому это - к кому?" Когда же я, кашлянув, объяснил всё прямо, она полистала журнал приёма и сказала: "А вам - в понедельник к 15-ти!"
Саша засмеялся.
- Ну, значит, до воскресенья ничего не случится.
Мне его чувство юмора крайне понравилось.
Этим утром мы с ним вспоминали Альтес. Глядя на фотографии, он узнавал здания, но некоторых вещей не помнил.
- Ну как же ты не помнишь?! - восклицал я. - Вот тут же было моё окно, как раз третье. А вот тут - эта веранда. Вот так она выглядела, - и я набрасывал рисунок веранды.
Саша покачивал головой.
- Я только помню, что тут была баня...
- Бани как раз я не помню. Но разве ты не помнишь...
Наконец, я с лёгким страхом напомнил ему те два случая, которых не мог забыть.
- Ты знаешь, - ответил он, - когда ты это сказал, я как будто что-то такое вспоминаю, и про придавленные пальцы, но мне кажется, что это только "игры памяти", и я больше представляю, чем вспоминаю.
В какой-то момент мне в голову пришла идиотская мысль: "А что, если это другой Саша Амилькович?" Однако, голос был тот, были и фотографии, главным доказательством из которых служила даже не альтесовская - 4-го класса, а минская - 5-го. Я успокоился, и вдруг с какой-то грустью подумал, что в этот день он стал для меня выглядеть иначе, и теперь будет таким.
Продолжая разговор после шахмат, я рассказал ему, как мама была недовольна, что после его отъезда, когда я завёл компанию с Денисом, я стал портиться.
Саша снова засмеялся (он вообще смеялся часто, стараясь меня не обижать):
- Ты знаешь, вот то же самое говорили матери всех моих друзей, приводили меня в пример, что я всегда здороваюсь, но они же видели только одну сторону медали. А того, что происходило за домом, они не видели.
- Ерунда, - уверил я его, - как говорил Оскар Уайльд: "Только внешность имеет значение".
- Ну да, - сказал он, - есть такая философская концепция о доминации формы над содержанием.
"Однако", подумал я и увёл разговор в сторону, потому что в философии силён не был, и боялся, как бы Саша меня в разговоре не превзошёл.
Вернулись к справочной программе. Амильковичей в ней оказалось только двое.
- Амельковичей будет человек 10, - прикинул я.
Оказалось 12. Саша снова с восхищением смотрел на меня.
- Ошибка, на 20% больше... Старею.
Затем объяснил ему:
- Я ведь искал тебя при помощи интернета...
Прощаясь на ночь, он поставил мне вазу фруктов и конфет. Тут уже я не смог удержаться от весёлого смеха. Засыпая, я твёрдо знал, что это - Саша, неузнаваемый внешне, но тот же самый внутри.
Утром второго дня (это был четверг 14 апреля) мы снова поехали на автобусе, расстались у метро, и снова под землёй на меня напало чувство полусна. Милиционеры, чувствуя странное, приглядывались ко мне; я заметил, что иду очень медленно; я внимательно вглядывался в лица людей, новые, незнакомые люди проходили мне навстречу и тут же исчезали из поля зрения, я рассматривал их, а они не без удивления глядели на меня, и вдруг всё пропало: зазвучали отвратительные позывные минского метро. Это была унылая мелодия, вызывавшая самые мрачные суицидальные мысли; не знаю, кто породил на свет эту несчастную комбинацию звуков, призванную наводить тоску на людей, но этот человек сделал нехорошее дело. Я торопливо пошёл к эскалатору и, когда, поднимаясь, опять услышал её, снова почувствовал тоску.
После "Площадки" я решил прогуляться по Минску. Через несколько минут пути я наткнулся на зелёный деревянный дом: музей I Съезда РСДРП. Разумеется, я вошёл. Внутри дежурил пожилой человек, который направил меня в комнату с кассой.
- Вы студент? - спросила меня кассирша.
- Увы, уже нет, - ответил я.
Я осмотрел экспозицию, оставил запись в "Книге почётных гостей", которая превратилась просто в книгу отзывов, поблагодарил дежурного и, сердечно с ним распрощавшись пошёл дальше. Я шёл по набережной Свислочи через парк, рассматривал попадавшихся навстречу офицеров, затем вышел на улицу Энгельса. Несколько иностранцев (седина, очки в тонкой оправе) шли от дома со шведским флагом и переговаривались. На площади у ратуши рабочие устанавливали осветительные приборы.
"Какой-нибудь концерт", подумал я, воображая визг электрогитар. Вдруг навстречу прошли два военных музыканта с аксельбантами на кителях. "Неужели, концерт духового оркестра?" подумал я взволнованно. После Альтенграбова мне не хватало живой военной музыки.
Я спустился в сторону проспекта Франциска Скорины и стал искать метро. На одном из зданий я вдруг увидел бело-красный флаг белорусских националистов с эмблемой: рыцарем, который поднимал меч и держал щит с шестиконечным крестом; как на марках, которые стояли на Ваниных конвертах.
- Простите, вы не подскажете где метро? - спросила у меня женщина.
- Увы, - ответил я, - сам ищу.
- Я уже лет десять не была в Минске, - призналась она.
- А я здесь впервые, - улыбнулся я, - если не считать одного случая, когда мы с папой выскакивали из поезда, чтобы купить плюшек, и едва успели вскочить в поехавший вагон. Если бы мы опоздали, то, конечно, познакомились бы с Минском поближе, но лучше приезжать сюда целенаправленно.
Женщина, улыбаясь, покивала. Наконец, я увидел вывеску "М", показал на неё спутнице, попрощался и пошёл вперёд.
Когда я приехал в Степянку, я, попыхтев, открыл вредный замок, зашёл, увидел закрытую дверь в зал, услышал дыхание спящего и догадался, что это Александр Николаевич. На кухне я захотел подкрепиться. Обращаться с микроволновой печью я не умел, и решил подогреть еду на газе, но не смог найти спичек. Я вспомнил, что видел коробку на Сашином столе, принёс, чиркнул и подумал: "Почему же они не замечают, что у них кончились спички? Тьфу, блин!" Передо мною лежала электрическая зажигалка.
"Хорошая вещь", подумал я. Пьезоэлектрическая зажигалка, которую мы купили в Альтесе, была одним из моих любимых кухонных предметов, даже после того, как потеряла мощность. Я с большим удовольствием произносил слово "пьезоэлектрика". Однажды, когда на пятачке папа выбирал себе карманную зажигалку, он спросил у пожилой турчанки и её сына за прилавком, каков принцип её работы. Турки не понимали.
- Пьезо? - спросил я, подразумевая, что это международный корень.
Папа из тех же соображений тоже спросил:
- Пьезо?
Мы переоценили турок. Они снова нас не поняли. (А зажигалка именно такой и оказалась).
...Саша пришёл раньше, чем накануне, и мы пошли играть. Отвёртку мы не взяли, Саша захватил красивый перочинный нож с деревянной лакированной рукояткой. По пути я заметил футбольную площадку, какую обычно чиновники делают для галочки: пара ворот на асфальте. Я поделился с Сашей наблюдением, и он закивал головой:
- Вот-вот. Когда такое видишь, сразу мурашки по коже. У нас в Болгарии была волейбольная площадка на асфальте. Я купил себе новые кеды, играл, как и все, очень, о-очень аккуратно, чтобы не упасть, не ободраться, но кеды за полгода порвались напрочь.
- А как ты попал в Болгарию?
- Знакомые сказали, что есть одна программа обмена, очень простая, только мало кому известная. Ну и поехал в 11-м классе на полгода. Затем, правда, здесь пришлось досдавать экзамены.
- Ну и как у тебя с "българският език"?
- Ой, - засмеялся он, - никак. Только интересно было, когда подходишь к киоску, спрашиваешь: "У вас есть вот то-то". Тебе говорят: "Нет" и кивают. Вот же странный обычай они себе придумали.
- Обычаи не придумываются, а складываются! - важно заявил я.
Это сестра когда-то сказала мне: "Языки не придумываются, а складываются".
В лесу из земли поднимались маленькие сосёнки. Это было невероятно. Даже в Германии я не видел, чтобы они самостоятельно пробивались на свет. Я трогал стволы, нюхал смолу, и Саша не выдержал:
- Да что же, у вас там вообще сосен нет?
- Почему же? Есть. Кое-где, если поискать.
Я вспоминал сосновую рощу в Альтес-Лагере между магазинами и стадионом. Однажды я решил заглянуть в неё тёмным вечером. Было очень страшно. Делая по полшага, дошёл до стадиона, где кто-то бегал по кругу, и оттуда торопливо пошёл домой. Ещё я вспоминал дубы, которых было немало в Альтес-Лагере на дороге перед домом Лёхи Шипелова; а на альтенграбовском полигоне - ещё больше; я любил собирать жёлуди.
Наконец, Саша отыскал более-менее подходящее место, не заросшее травой - лесную дорогу. Он расчертил круг, как выяснилось, недостаточно большой и мы начали играть. Правила вспоминали бросок за броском. В земле было множество камней, при попадании в которые нож тупился. Мы старались выбрасывать их, но их оставалось так же неисчислимо много. В какой-то момент кончик ножа просто скрючился, и Саша при помощи двух крупных камней просто отломал его, ругнув при этом китайскую промышленность. Несколько раз ему звонила девушка и спрашивала, где мы, но он строго отвечал, что мы "заняты очень важным делом"; так что я даже пожалел её. Он постепенно теснил меня, я начинал тихо гневаться, но на моё счастье солнце скрылось окончательно, и Саша предложил считать игру законченной (вничью). Я, разумеется, был более чем согласен. Когда мы шли к дому, он сказал:
- Ты знаешь, есть предложение съездить в центр, нас там ждут друзья. Как ты к этому относишься?
- Крайне отрицательно.
- Почему?!
- Сколько их?
- Двое или трое...
- Вот. Это значит, что моя текущая монополия на тебя будет нарушена, и у меня отберут в лучшем случае 66, а в худшем - 75 процентов тебя.
- Но, видишь ли, я уже... пообещал им, так что, давай съездим, тебе должно понравиться.
Мы сели в автобус, затем на метро доехали до станции "Октябрьской" и поднялись наверх. На большой площади ходило множество людей, многие пили пиво, и при виде этой толпы мне захотелось пострелять из пулемёта, о чём я и сообщил Саше.
- Зачем? - ужаснулся он. - Что в них такого плохого?
Тут сзади его окликнули. Мы обернулись.
- Ага, - сказал Саша, - вот они. Это Оля, это Вася. Это Лёша.
Оля показалась мне похожей на воробья: маленькая, с каштановыми волосами и карими глазами. Вася был несколько бледен и почему-то небрит. Он предложил нам поесть мороженого, я поблагодарил и отказался, но Саша и Оля согласились, и мы пошли в магазин. Магазин показался мне похожим на тот, где я перекусывал в кафетерии, и я пошёл в угол галереи, чтобы проверить это, но оказалось, что я ошибся. Меня догнал Саша:
- Не уходи, потеряешься! - напомнил он мне ласково.
Из магазина мы отправились на площадь, где я был утром, и вдруг я увидел, что духовики и вправду дают концерт. Я застонал от досады: сколько, интересно, я уже пропустил? Мы подошли к толпе зрителей, я вылез вперёд и стал слушать. Дирижёр в майорских погонах ушёл в тень, перед музыкантами встал подполковник тамбур-мажор, поднял жезл, и грянул "Триумф победителей". Музыканты дефилировали вместе с тамбур-мажором, их снимали телекамеры, а когда марш закончился, режиссёрша съёмок попросила сыграть и продефилировать ещё раз.
Избегая кадра, на краю освещённого участка стоял и курил прапорщик-музыкант. Я подошёл к нему и сказал:
- Коллега! (!) Скажите, а у вас в репертуаре есть такой марш?
И напел ему мелодию того марша, который так часто слышал в Альтенграбове.
- Угу, - кивнул он.
- А как он называется?
- "Старинный гренадерский марш".
- А я слышал, что это "Строевой" Перцева.
- Нет-нет, "Старинный гренадерский".
- Спасибо!
И ещё один замкнувшийся круг.
Съёмки закончились, музыканты пошли к автобусу, а флейта-пикколо стала насвистывать "Полковника Боуги"; зрители засмеялись.
Я вернулся к Саше и его друзьям.
- Пошли ещё к Борисову зайдём, - сказал он.
Сначала мы поехали на метро. Долго ждали поезда, и унылая мелодия заставляла меня скрежетать зубами. Дальше шли по вечерней улице, впереди старая женщина выгуливала кота на поводке. Кот шагал по выступу между подвальным и первым этажом высокого дома, пролез между стеной и водосточной трубой, затягивая следом поводок, и мы засмеялись. Старушка просунула поводок за трубу, перехватила другой рукой, кот переждал заминку и зашагал дальше.
- Там, куда мы идём, есть тоже интересный кот, - сказал Саша. - Его зовут Кеша. Он так сроднился с людьми, что даже копирует человеческие привычки и спит в человеческих позах.
Квартира, в которую мы пришли, меня озадачила. В ней была комната с зеркалом на торцевой стене, и двумя рядами платьев. Очевидно, хозяева, работали манекенщиками или моделями. Саша представил меня хозяину и хозяйке, а также их приятелю. Приятель ходил с видеокамерой.
- Как вам Минск? - спросил он, снимая меня.
"Какое мне дело до вашего Минска", начал я закипать; но вслух только негромко ругнулся по-немецки.
- М... Я в школе учил русский.
Это я уже оставил без ответа.
Саша ушёл на кухню, остальные куда-то исчезли, даже кот, которого я взял на руки погладить, вырвался и убежал. Я заглянул на кухню, где сидел Саша с Олей и курящими Васей и хозяйкой.
- Чаю хочешь или кофе? - спросил Саша.
- Ничего, - ответил я.
Аппетита не было абсолютно.
- Хорошо, тогда я сейчас попью, и минут через десять мы уже пойдём.
Я вышел, снова, мрачный, прошёлся по коридору, поискал кота, не нашёл; и вдруг, в приступе дикой ревности, решил броситься из этого дома прочь. Я прошёл в прихожую и стал обуваться. Услышавший это Саша выбежал из кухни.
- Лёшка!! - его глаза расширились от изумления. - Ты куда?!
- Не люблю табачного дыма, - произнёс я, улыбаясь через силу.
Лгать правдоподобно со взвинченными нервами очень трудно, и Саша, естественно, не поверил ни единому слову этой чуши.
- Но мы сейчас и так пойдём! - напомнил он мне.
- Да, конечно, но я лучше подожду на свежем воздухе.
Я открыл дверь, вышел и затворил её, но Саша снова приоткрыл её и с большой тревогой смотрел на меня. Я всё так же искусственно улыбался: "Всё в порядке". Мне вдруг захотелось прокатиться на старом лифте, который был в этом подъезде; такие лифты я видел только в кино. Я нажал кнопку, раздался громкий щелчок, подкатила и осветилась изнутри кабина. Я открыл внешнюю дверь, внутренние створки, вошёл, закрыл дверь и створки и поехал вниз в сетчатой шахте. На первом этаже вышел, закрыл лифт, свет в кабине погас. Во дворе я сначала рассматривал белый узор на белорусском флажке в автомобильном номере, затем считал шаги: десять шагов и двенадцать, популярные дистанции на пистолетных дуэлях позапрошлого века.
Наконец, из дому вышли Саша, Оля, Вася и тот молодой человек, который ходил с камерой. Меня позвали, я пошёл следом, мы оказались на стоянке, и я увидел машину, которая показалась мне знакомой: белый "Фольксваген-Гольф" с выбитой эмблемой.
- Скажи, Саша, - спросил я взволнованно, - отчего эта машина кажется мне знакомой?
- А ты её видел вчера, когда я тебя с Виктором знакомил.
- Так это тот молодой человек, который был в очках?
- Ну да.
Мы стали садиться.
- Лёша пусть первым залезает, - попросила Оля.
Я влез на заднее сиденье и сказал Виктору:
- Я тебя вспомнил. Саша нас вчера знакомил, только ты тогда был в очках, поэтому я тебя сегодня не узнал.
Он надел очки и обернулся:
- А так?
- Всё равно не похож. Освещение не то.
Виктор довёз до дома Васю, затем - Олю, затем - нас с Сашей. Вернувшись к нему домой, мы пошли на кухню.
- Скажи, Саша, - спросил я, - а кто более циничен: врачи или юристы?
- Думаю, что врачи, - сказал он, поразмыслив.
- Да ну? А вот один мой знакомый, тоже, кстати, юрист, и тоже Сан Саныч, считает, что юристы.
- С тех пор, как у нас отменена смертная казнь, юрист распоряжается максимум свободой человека, а врач по-прежнему зачастую - жизнью.
- Слушай! - восхитился я. - Какие ты умные вещи начинаешь говорить после полуночи!
Он слабо улыбнулся:
- Наверное, потому, что я привык поздно вечером и ночью работать с компьютером.
- Ага, а ты любишь чёрный юмор?
- Ну, в общем, да.
- Ты знаешь, я тут задумывался, почему он такой особенно прелестный. Я читал, что якобы с его помощью человек преодолевает страх смерти, но всё это ерунда. Самая прелесть состоит в том, что к удовольствию от смеха примешивается сознание того, что над такими вещами смеяться нельзя, и вот от смешения этих чувств и рождается особенное ощущение!
Саша, угадывая конец моей речи, оживлённо кивал.
Утром моего третьего дня в Минске Саша предупредил:
- По пятницам у меня особый клиент, не освобожусь, наверное, до вечера. Постарайся не скучать.
- Подожди, - сказал я. - Расскажи мне, как проехать на улицу Лынькова.
Саша описал мне маршрут, объяснил подробности и ушёл. Александр Николаевич озабоченно ходил по коридору. Не выдержав, обратился ко мне:
- И ведь заметь же, что ни хрена не жрёт! Позавтракает и поужинает, а весь день мотается по городу, как собака, где-то что-то перехватит...
Вскоре он тоже ушёл. Собрался и я. Перед выходом решил посмотреть температуру на улице, день обещал выдаться жарким. Термометра не было ни за кухонным окном, ни на балконе. В поисках уличного градусника я зашёл в зал и увидел на телевизоре фотографию Вали. Я осторожно взял стеклянную подставку и рассмотрел фотографию внимательно. Определённо, Валя был похож на Сашу. Хотя в том, как на снимке получается ребёнок, заложен, прежде всего, талант фотографа, я, например, на всех ранних фотографиях выходил в лучшем случае настороженным. Валя улыбался совершенно открыто и по-доброму; очевидно, это была фамильная черта Амильковичей.
После ежедневного интернета я поехал в Веснянку. Подходя к улице имени писателя Лынькова, я спрашивал у прохожих нужный мне номер дома и слышал: "Ах, это там - в военном городке". Ближе к Ваниному дому и вправду оказался настоящий военный городок, даже более похожий на ЗГВ-шный, чем Сашина Степянка. Только здесь ходили пожилые люди. В ЗГВ, как известно, пенсионеров не было. Впрочем, бывали редкие исключения. Кое-кто умудрялся вызывать родителей, и бабушки и дедушки гуляли с внуками. (Некоторые даже умудрялись покупать в Германии не то, что машины и видеокамеры - домики с участками! В общем, врастали совершенно без комплексов.)
Чем ближе я подходил к нужному дому, тем хуже себя чувствовал. Повторялась недавняя история. Перед подъездом мне потребовалось даже посидеть на скамейке и набраться сил. Наконец ("Corragio!"), я нажал на кнопку домофона. И снова мне ответил странно знакомый голос.
- Скажите, Ваня дома? - спросил я.
- Ваня? Но у Вани своя квартира.
- Но он в Минске?
- Да.
- А как его найти?
- Постойте, это вы звонили вчера?
- Э?
- Или позавчера.
- Да позавчера, я вам, наверное, и звонил. Виталий, простите, отчества не помню...
Отчества не разобрал.
- Позвоните мне вечером, я вам скажу всё наверняка.
- Спасибо.
Я снова присел на скамью, но тут же почувствовал огромный прилив сил. В таком состоянии я мог бы отправиться в центр пешком по железной дороге, и если бы был хотя бы на пару лет моложе, то так и сделал бы, но опыт заставил меня дождаться транспорта. Я доехал до метро, и в переходе достал купленную утром телефонную карточку, чтобы позвонить, наконец, Андрукевичам в Лиду, как меня просили родители. По указанному телефону ответил сначала старичок, затем позвал старушку; у них обоих был сильный акцент. Старушка попросила перезвонить вечером.
Я вернулся в квартиру, и снова никого не застал. В нетерпении я ходил по комнате, затем взял с полки сборник стихов "Мы - беларусы" и начал читать.
Зазвонил телефон. Я взял трубку:
- Алло.
- Саша?
- Нет, это не Саша, это Алексей, я у него сейчас гощу...
- Ага, передайте ему пожалуйста, чтобы он позвонил Ланиным.
- Ланиным? Хорошо.
- Спасибо. До свиданья.
- До свиданья.
Вскоре в квартиру как обычно ворвался Саша.
- Саша, тебе звонили и просили перезвонить Ланиным.
По телефону Саша узнал, что мама утром будет в Минске, а пока просит перезвонить в Москву. Он перезвонил, записал время прибытия поезда и вагон, а потом попросил племянника.
- Валя? Валентинчик! Привет!
Когда Саша говорил с ним, то голос у него слегка гудел. Я заинтересовался этим. Получается, что когда он говорит со мною, то в нём звучит тот давний голос, а когда с племянником - то голос набирает года?
Саша поговорил, положил трубку, и тогда я рассказал ему о главном событии дня. Мы позвонили Ваниному отцу, он продиктовал номер, Саша набрал его на мобильном телефоне, дал мне, и в трубке я услышал знакомый чуть воркующий голос:
- Алло.
- Ваня?
- Да.
- Отец тебе сказал про меня?
- Он сказал, что меня искали, а кто это?
Я выдохнул:
- Алексей.
- Какой?
- Ну, если не тот, которого ты знаешь по Минску, значит, тот, которого ты знаешь по Альтенграбову.
- Лёша?! Вот здорово! Ты где?
- Я у Саши Амильковича, я упоминал про него.
- Не помню. Это какой район?
- Это... Степянка.
- Так, где мы встретимся?
- Э... Не знаю. Тебе виднее.
- Да видишь ли, я Минск очень плохо знаю.
- Что?!!
- Ну да, я ведь по полгода в разъездах провожу.
- Тогда условься с Сашей, он сможет определиться.
Саша обговорил с Ваней место и время встречи.
Я носился по комнате и коридору.
- Я - молодой Бетховен! - кричал я. - Я могу сочинить симфонию в тысячу тактов! Нет!! В десять тысяч тактов!! Ах-х, - я садился, - неужели, все, все собраны, всех нашёл?
...Утром в день моего приезда Саша говорил мне:
- Знаешь, Лёша, я даже не думал, что однажды снова увижу кого-нибудь, с кем познакомился в ЗГВ.
Я гордо ответил:
- Если у тебя достаточно воли, то можно приказать Луне: "Остановись!" и она застынет в небе...
Теперь Саша сказал:
- Лёша, я тебе завидую! Ты смог добиться того, к чему стремился.
- Воля! Воля!! - снова ответил я не без гордости.
А потом добавил:
- Хотя, на самом деле, конечно, везение и чудо...
Я мерил широкими нетерпеливыми шагами коридор и распевал "Libiamo".
- Узнаёшь мелодию? - спросил я Сашу.
- Нет... Я не очень хорошо узнаю чистую мелодию, без инструментов.
- Это называется отсутствием слуха, - брякнул я гадость, тут же куснул себя за язык и заторопился: - извини, извини, язык помчался впереди мозгов.
Но Саша совершенно не обиделся, только покивал головой:
- Нет, почему же, так это и называется.
Пришёл Александр Николаевич. Саша рассказал ему о приезде матери и о том, что мы уходим.
- Когда вернётесь? - спросил его отец.
- Часа в три.
- Во сколько?!!
- В три, наверное.
- Хм-м...
На улице я глянул на третий подъезд, вспомнил чёрную кошку с котятами и сказал:
- А вход в подвал у вас в третьем подъезде!
- Ага. Мы там как-то устроили такой... штаб.
- "Малину"?
- "Малину". Притащили диван, магнитофон, стали учиться играть на гитаре...
- И ты ещё соглашаешься, что у тебя нет слуха! Кстати, я видел у тебя на столе медиатор.
- Да, есть такое. А потом взрослым это не понравилось, и они навесили замок. Месяца два мы жили без подвала, затем догадались лазить через окно, снова начали собираться, но вдруг как-то почувствовали, что это уже не наше.
Я вспомнил, как в мае к нам пришёл один прапорщик медицинской службы.
- Когда мы жили в Альтенграбове, то в последние два месяца уже куча квартир в нашем доме, вот в таком же, стояла пустой, в том числе - двухкомнатные. И вот однажды к нам приходит прапорщик в очках и говорит, что его направили переселяться в нашу квартиру, когда мы уедем. Такой добрый дядька, увидел стойку, которую папа сделал из стола, вообразил, что это я, конечно. Ну, вот. Представь себе ситуацию: части осталось чуть больше месяца в Германии, и этот бедный прапорщик торопится с семьёй в однокомнатную квартиру, чтобы хоть месяц пожить нормально. Маразм.
- Маразм, - согласился Саша.
Подошло маршрутное такси.
- Едем на нём, - сказал Саша, - а то опоздаем.
Мы сели. Я сосчитал цену двух билетов и, пока Саша доставал деньги, быстро заплатил, а ему сказал:
- Ты опоздал! Ха-ха-ха.
Но Саша не собирался улыбаться.
- Нет, Алексей, - поморщился он, - если бы я к тебе приехал, то не смог бы так же быстро сориентироваться в ваших ценах и деньгах. Пожалуйста, возьми деньги, потому что ты гость, и платить буду я.
Пришлось уступить.
Местом встречи Саша и Ваня выбрали тротуар перед рестораном "Библус", который я видел, когда самостоятельно гулял по городу. Двадцать минут, весь на нервах и иголках я проходил вперёд и назад. Я вспоминал уроки биологии, семейства крестоцветных, розоцветных и паслёновых, лист табака в гербарии, камбий и аппарат Гольджи. Я вспоминал жёлтую железную дорогу, которую однажды купил в магазине, потому что у Вани была такая же и мы хотели их соединить, но они не давали замкнутого соединения, к тому же поезд не держался на рельсах. Вдруг подошёл Ваня.
Он не изменился ни единой чертой.
- Привет!!
- Привет!!
- Так, - сказал Ваня, - теперь от этой толпы подальше, подальше.
- Полностью согласен, - поддержал его я.
- Да что же вы так людей не любите? - удивился Саша.
- Да уж, замечательные люди, - поморщились мы с Ваней.
Я начал:
- Na, wollen wir Deutsch sprechen?
- Чего? - спросил Ваня.
- Хм. Помнится, в школе ты учил немецкий. Теперь я готов с тобой разговаривать.
- Ноу, ноу, нау джаст арэбик, - сказал Ваня с улыбкой.
- Ага. Иншалла. Скажи, обезьяна ещё жива?
- Обезьяна? Ах, обезьяна, да! Только этот метеочувствительный слой с неё осыпался.
- А хранитель ключа?
- Какой хранитель, какого ключа?
- Ну, ленивец, который висел на занавеске и держал в лапе ключ от сейфа.
- Не помню. Сейф, кстати, тоже цел. А "хранителя" не помню.
- У Лёши память компьютерная, так что не удивляйся, - предупредил Саша.
- Ваня!! - сказал я главное. - А почему мы сегодня не в Ватикане?
- Куда мне в Ватикан с моим загранпаспортом? Там сплошной Лебанон да Ас-Сурия. Ты о ком-нибудь из наших что-нибудь знаешь?
- Нет, но Лена Панчук прислала письмо, правда с некорректным обратным адресом.
- Недавно про неё вспоминал. Как она?
- Ну, как... Из мадемуазель Панчук стала мадам Лялиной.
- Замуж, что ли, вышла?
- Угу. Но это не самое страшное. Самое страшное в том, как она могла променять такую роскошную фамилию.
- А ещё что о ком знаешь?
- Франца Оттовича видел осенью.
- Это кто?
- Это? Это военрук был в 51-й школе. Ещё с Василием Ивановичем родители поддерживают контакты.
- С Чапаевым?
- С Грынюком!!!
- Да что же они все, в ваш город переселились?
- Нет, но Молтенской был командиром краснодарского гарнизона.
(А ещё Наталья Леонидовна с мужем тоже переезжала на Кубань, а ещё отец Вовки и Лёши был из станицы Геймановской, в общем много кто жил рядом с нами.)
Мы прошли под каким-то мостом, где по случаю пятничного вечера тоже бродили личности с пивом, и я увидел островок, часовню и надпись на ней: "ГОСПАДЗЕ, МЫ ДЗЕЦI ТВАЕ".
Ваня переключился на разговор с Сашей. Саша мгновенно нашёл с ним общий язык. Ваня взахлёб сообщал о себе и своей работе:
- ...Я трубку поднимаю, спрашиваю: "вы где умудрились триста тысяч в балансе потерять? А ну быстро пересчитывать!"
- Кстати, какое у тебя образование?
- Экономическое. Так, хорошо бы выпить колы, я на колу в последнее время здорово подсел...
"Интересная получается компания", мысленно вспоминал я друзей. "Два юриста, два экономиста, два международника и непонятно как попавшие в эту богему физик со строителем".
- ...Потом прибегает ко мне с бумагами, просит: "Иван Витальевич!"
- Постой, Ваня, а как твоего отца по отчеству? - вмешался я.
- Виталий Иванович. Я - Иван Витальевич, он - Виталий Иваныч...
- А я как-то в газете читал про одного военного экономиста из Москвы, полковника Виталия Цымбала...
- Меня иногда спрашивают: "Это не ваш отец?" На самом деле тот Цымбал, академик, другой совершенно человек... Ну так вот...
- Ваня, - спросил Саша, - а у тебя папа кто?
- У меня папа никто, у меня мама - кто.
- Ну уж, - снова вмешался я, - ты об отце-то так сильно не высказывайся.
- Ну, да-да... Он служил ординарцем комдива. Вот, кстати, наши склады. А вот нам наши ресторан строят, будет не хуже, чем в "Журавинке"...
- Кстати, - опять заговорил я, - а где-нибудь тут делают колдуны с грибами?
- А что это?
- Понятно.
- Ну вот, выполняем заказы на генеральскую форму. Вы, кстати, представляете, сколько на неё уходит золота. Недавно наши были на совещании у Батьки.
Я не вслушивался, просто воспринимал звук его голоса и млел от живого воплощения прошлого, которое я так твёрдо помнил. Голос был тот же самый: журчащий, мелко переливающийся, приятный.
Временами я запевал что-нибудь на итальянском:
- Madamigella Valeri? - Son io. - D'Alfredo il padre in me vedete! - Voi! - Si!
- Signor! - обращался ко мне Ваня, смеясь.
- Che volette?
- Una botiglia!
Саша озирался на нас с вытаращенными глазами и благоговейным оскалом.
До полуночи я не вслушивался в то, что говорит Ваня, затем начал и ужаснулся. Самые невинные шуточки были наподобие того, почему он предпочитает кальян и не любит ЛСД. Я делался счастлив, когда разговор переходил на нейтральные темы. Когда Саша упомянул, что занимается борьбой, Ваня оживился и спросил:
- Какой?
- Греко-римской.
- О-о! - протянул Ваня с почтением. - А я дзюдо занимался.
- Я тоже дзюдо занимался в Германии.
И снова память неожиданно начала светлеть. Я вдруг вспомнил мешок, в котором Саша носил кимоно, и даже вспомнил, как однажды видел тренировку дзюдоистов в спортзале, тёмным вечером, когда внутри горел свет, и даже, как будто, то, как Саша подсекал кого-то, валил на мат, а противник вцеплялся в него и тянул следом. Эти брутальные сцены мне до жути не понравились, поэтому в 5 классе я избрал более мирное занятие: кружок труда, на котором под руководством нашей учительницы труда мы выжигали и выпиливали. У меня был самый тугой лобзик, когда его требовалось согнуть, я едва сближал концы на полсантиметра, зато наша учительница, Наталья Валентиновна, даром что женщина, умело сгибала его и прекрасно разбиралась в породах дерева. Добавлю, что я почему-то считал пилки для лобзиков исключительно советским продуктом, и был немало удивлён, когда они обнаружились в немецком хозяйственном супермаркете. Вообще же, в некоторых товарах немцы уступали нам. Скажем, в пластилине. Тонкие колбаски были не лучше, зато намного дороже наших аккуратных ломтиков...
Видя, что Саша и Ваня не собираются расставаться как бы не до утра, я сказал, что Саше утром надо рано вставать, чтобы встретить маму на вокзале, но Саша уверил меня, что он может поспать всего четыре часа и бодро себя чувствовать. Нервничая, я сбежал в переход метро, как Наполеон от предавших его маршалов, но маршалы не спешили раскаяться и идти следом. Я вернулся наверх.
- Послушай, автобусы уже не ходят, - объяснял мне Саша, - так что если мы даже сейчас и доедем до "Московской", то останемся на ней в глупом положении. Я сейчас позвоню Вите. Смотри, уже звоню, - он набрал номер. - Виктор? Добрось нас домой. Мы на Немиге...
...Уже потом, когда я искал в интернете карту Минска, я наткнулся на строчку: "Трагедия на Немиге". Пройдя по ссылке, я начал читать статью, и вдруг вспомнил, как несколько лет назад выпуски новостей начинались с кадров из Минска где в давке погибли десятки людей. Наверное, именно в этот переход я и спускался, убегая от "маршалов"...
Ваня купил колы, напился и вызвал такси. Машина быстро приехала.
- Ну, - сказал Ваня, - руки жать будем?
- Рукопожатие у меня - знак немилости, - предупредил я.
- У меня тоже, - поспешно сказал он и тут же сунул руку Саше.
Тот пожал её, и оба расхохотались.
Ваня уехал. Мы дождались Вити, и он повёз нас. В Степянке я вылез из машины, поднялся к Сашиной квартире, но пробовать войти не стал, потому что, пыхтя над замком, мог бы разбудить Александра Николаевича. Вскоре поднялся Саша с упаковкой компактов-болванок в руке.
- От тебя попахивает ароматом Витиной машины, - сказал я, почувствовав дымок.
- Когда я с ним езжу, от меня не то что попахивает - прёт табаком.
Мы вошли в квартиру. Я был раздосадован. Ваня совершенно не изменился внешне, но внутренне - полностью изменился, и не в лучшую сторону.
- Скажи, Саша, - спросил я его на кухне, - а вот, скажем, ты уверен, что я - это я? Я похож на себя девятилетнего? Ты не сомневаешься?
- Есть... - начал он медленно. - Есть кое-какие черты. Во-первых, вот это как бы то, что ты помнишь, - он обвёл круг на столе, - а это то, что я, - и он нарисовал внутри маленький кружок.
Я улыбнулся:
- Спасибо. А ещё?
- Ну... Ещё ты раньше, как по-прежнему, мог неожиданно исчезнуть, затем из ниоткуда появиться и дать всему этому неправдоподобное объяснение.
- Ага. А как это выглядело в Альтес-Лагере?
- Скажем, мы идём на стадион. Допустим, играть в земельки. И ты вдруг исчезаешь. А затем, пока мы ещё идём, появляешься.
Мне вдруг представилось что-то похожее, но я не был уверен, что это не "игры памяти", как называл их Саша. Зато я вспомнил, как однажды мы запускали на улице крышку от коробки для кинолент, как летающую тарелку, и она врезалась в витрину промтоварного. Оставила только лёгкий след, но, присмотревшись, я увидел на витрине множество похожих следов. Что бы это значило?..
Я взял тарелку, из которой ел, поставил в мойку, налил воды и взялся за бутылку чистящего средства. Саша со всё возрастающей тревогой смотрел на меня и, наконец, не выдержал:
- Что ты собираешься делать?!
- Не мыть. Успокойся. Просто капну из бутылки, чтобы жидкость начала работать. Я знаю, что когда у людей гости, они так любят мыть посуду, что даже гостям не позволяют отнимать у них любимое занятие.
Когда я засыпал, я снова думал, почему они так странно изменились: Саша только внешне, а Ваня только внутренне. Оскар Уайльд был совершенно неправ.
Утром я, проснувшись, слышал, как в коридоре обувается Сашин отец (узнал по тяжёлым движениям). Я подумал, что Саша несмотря на то, что ночью в центре города храбрился, встать, чтобы встретить поезд, не смог. Так оно и оказалось; будильник, правда, поднял его, но Саша, по собственному выражению, был "никакой", и отец, видя это, сказал ему спать дальше, а поехал сам. Я немного позлорадствовал.
- Ну, что будем делать сегодня? - спросил Саша, после завтрака.
- Поедем в интернет, покажу тебе чем занимаюсь.
Тут пришли его родители.
- Кстати, - торопливо спросил я, - как зовут твою маму?
- Марина Ивановна.
Мы поздоровались с его мамой, и я подумал, что на неё Саша, пожалуй, похож больше. Она спросила просто:
- Вам что-нибудь постирать надо?
- Марина Ивановна! - улыбнулся я. - Вы меня смущаете!
Затем мать рассказывала Саше о сестре и племяннике.
- Кричит: "Хочу к дяде Саше! К дяде Саше хочу!" - изображала она внука и смеялась.
Я прекрасно понимал Валю, однако смешного ничего не находил. Разлука с таким чудесным дядькой переживалась, конечно, трудно. (Но Вале, к счастью, не нужно было 13 лет ждать в неизвестности.)
В интернет-кафе Саша снова ринулся платить за меня, и я насилу остановил его:
- Успокойся, это часть моей работы!
Сначала читал письма, и Саше понравился синетоновый дизайн "Вэлъю". Затем я отправился на миди-архив. Саша послушно надел наушники, отчего его круглая светлая голова в этих больших чёрных наушниках сделалась немножко смешной. Я включил "Бриндизи", Саша прослушал, и я спросил его:
- Ну? Узнаёшь?
- Да, конечно, но миди-звучание для меня несколько сложновато.
Дальше я ставил собственные сочинения, и Саша после каждого награждал меня восхищённым взглядом. Под конец он проверил собственную почту, и когда время закончилось, мы вышли.
Позвонил Ваня. На Сашиной мобиле он числился как "Ivan German". Мы условились встретиться на площади Победы под зданием с надписью "Подвиг народа". (Я выбрал его потому, что на другом было написано "бессмертен", но я не знал как с ним обращаться: "встречаемся под "бессмертным"" или "встречаемся под "бессмертен""?) В ожидании Вани зашли в магазин, где Саша купил газировки, а я кефиру, затем в переходе зашли в киоск с портретами Александра Григорьевича, и в итоге встретились с Ваней именно под домом с надписью "бессмертен".
Они опять решили "показать мне город", но я яростно запротестовал:
- Не надо! Я уже видел тогда город, на "Октябрьской"! Я его сам смотрел, когда ездил в центр.
Снова прогуливались и болтали, и снова, когда мы с Ваней переходили на вавилонское смешение языков, Саша слегка ошалело глядел на нас как на факиров и, наконец, сказал:
- Так, пацаны, я с вами скоро полиглотом стану!
Затем после разных коснулись Брюсселя. Я начал:
- Тогда, когда евро ещё не съело всего разнообразия национальных европейских валют...
Ваня тут же откликнулся:
- Да-да! Так жаль! Один только мой любимый швейцарский франк остался...
"Ага", подумал я, "эстетика дяди Скруджа живёт! Это хорошо".
Когда Саша забежал в магазин за очередной бутылкой газировки, Ваня задумчиво сказал:
- По-моему, я Сашу где-то раньше уже видел...
Я не выдержал, и спросил Ваню в лоб:
- Ваня! На что ты стал похож?!
Он понял меня, погрустнел и сказал:
- Время проходит. Чего же ты хочешь, меняюсь. Ты, кстати, тоже не такой, каким я тебя ожидал увидеть.
- А каким я должен был быть?
- Ну, я представлял тебя таким... серьёзным, строгим...
У тракторного завода мы присели отдохнуть. Мы с Ваней вспоминали Даню, Олю Заяц, Доляновского; Ваня говорил, что в последний месяц боеприпасы буквально валялись по всему Альтенграбову. (Я вспомнил, как в 94-м в Альтенграбове случилось ЧП: на двух военослужащих напали преступники и отняли оружие; после этого по городку висели фотороботы.) Затем Ваня неожиданно выдал:
- Кстати, я ведь был недавно в Альтенграбове.
- Э-э? - Саша вскочил со скамейки и уставился на него.
Меня поразило то, что он среагировал живее меня. Ваня и вправду учудил: накануне молчал и только сейчас небрежно сообщил, что был в Альтенграбове; но я при этом остался в лёгком недоумении, тогда как Саша буквально вскинулся - настолько проникся моим вторым гарнизоном, в котором сам никогда не был.
- Да, - улыбнулся Ваня, - должен был сказать ещё вчера. Там, кстати, - он обратился ко мне, - вход перенесли к складам ТБО. Мы с папой подошли, там табличка: "Летают случайные пули". Папа попросил часового впустить: "Вы извините", говорит, "можно мне войти? Я тут служил". Немец: "Нельзя, нельзя", но потом всё-таки впустил и только ходил за нами.
У Саши зазвонил телефон. Он поднёс его к уху, послушал и ответил кому-то:
- Тут уже ничего не подзелать.
"Угу", ухмыльнулся я, "понятно, почему в вас белорусов узнают".
Походив, посидев и поболтав так часа четыре, мы раскланялись с Ваней и на автобусе поехали домой, если считать, что эти пять дней Сашин дом был и моим тоже.
В автобусе он задремал. Я вспомнил, что и в метро он подрёмывал, понял, что он по-настоящему не выспался, и уже не злорадствовал.
В квартире он пошёл в зал, я - в отведённую мне комнату. Из коридора раздался голос его матери:
- Сашка, чего злой такой?
Я торопливо выскочил и предупредил её:
- Он не выспался, он и в автобусе сейчас дремал.
Марина Ивановна позвала меня на обед, очень солидный, а Саша, хотя стоял закат, лёг спать; в некоторых случаях лучше, действительно, поспать на закате, чем мучиться от усталости.
- Как вам Минск? - спросила Сашина мать.
- Вы знаете, днём лучше, чем вечером. В четверг Саша решил показать мне город и повёз меня на площадь перед станцией метро "Октябрьская".
- А, ну да, там всякий сброд ходит, - кивнул Александр Николаевич.
- Вы с кем-нибудь из знакомых по Альтес-Лагеру переписываетесь? - спросила Марина Ивановна.
- Да, изредка...
- И с Любовью Васильевной?
- Да, тоже. У неё несколько лет назад погиб муж, Виктор Алексеевич. Я не знал, только недавно когда вспомнил, родители сказали, что его уже нет в живых.
- Жаль... Добрались до нас хорошо?
- Не без трудностей. Как говорил один остроумный полтавчанин, когда мы проходили очередной таможенный контроль: "Идея замечательная. Денег - некуда девать, чего ж таможню не устроить?"
- А вы на каком поезде ехали?
- "Анапа - Минск". Когда бабушке сказал, что поеду, она подняла скандал. Под конец говорит: "И на каком поезде ты туда едешь?" - "Анапа - Минск". - "Как?!" - "Анапа - Минск!" - "Минск?!!" - "Ну да, Минск!!" - "А мне послышалось, что Ейск..." После чего никаких возражений не следовало, настолько это её ошарашило.
- А вы до какого года в Германии жили?
- До мая 94-го, почти до самого вывода. Кстати, последние два года - вот в таком именно доме, только в квартире прямо. Вы у своих соседей бывали?
- Да, а как же?
- Там коридорчик на кухню: чуть налево и прямо, правильно?
- Правильно.
- А в комнате стенка прихожей образует угол, да?
- Да...
- Вот в таком точно доме я жил.
- Эти дома строились по типовому проекту для военнослужащих.
Поблагодарив хозяев за угощение, я вернулся в комнату и снова начал читать.
Саша проспал часа два, затем пришёл ко мне. Я поставил книгу на полку, затем вспомнил про бело-красный влаг и спросил:
- Саша, когда я ходил по центру, то видел на одном из зданий прежний белорусский флаг, который был при Шушкевиче, и ещё с эмблемой - рыцарем. Там что - штаб какой-то партии?
- Где это ты видел?
- Недалеко от того бульварчика, где бюст того Героя. Витя его за Машерова принял.
- Ты знаешь, ты меня очень удивил. У нас за такие вещи, за трёхполосный флаг, можно крепко схлопотать.
- А почему у тебя в Конституции он нарисован?
- Потому что я националист.
- Ну? И давно?
- Примерно, когда Союз развалился, у нас стали использоваться национальные символы, я вдруг осознал, что я ведь тоже белорус.
- Хм. Когда был Союз, я мог, скажем, понять сепаратистов, поругаться на чужаков. Но когда держава исчезла, я понял, что мы вдруг оказались в положении ощипанного орла. Я тогда даже родителей заставлял писать в таможенной декларации не "Россия" или "РФ", а "СНГ".
- И в этом есть своя логика.
- Но думаешь-то ты на русском языке?
- Да, на русском. Я белорусского почти не знаю, но учу. Я вообще, русский язык не очень люблю.
- Почему?!!
- Была у нас одна русичка, до десятого класса вела. Почему-то невзлюбила меня. Ну, ладно. Ты не любишь меня, я не люблю твой предмет. Только в 11-м классе пришёл мужик, вот он классно преподавал; больше всего любил Маяковского, и я тоже следом за ним выбрал Маяковского любимым поэтом.
- И у тебя Маяковский любимый поэт? Бесподобно! - тут я кое-что вспомнил. - Слушай, вот тебе загадка. В Белоруссии, как известно, шесть областей, но несколько десятилетий назад существовала и седьмая. Какая?
Саша подумал.
- Не знаю...
- Молодечненская.
- Молодеченская?
"Да, они называют её Молодеченской", подумал я.
- Угу. А ещё если бы Иосиф Виссарионович не отдал Польше Белосток, то была бы у вас и Белостокская или Белостоцкая область.
- А если бы мы ещё не отдали России часть территории.
- ???
- Один мой знакомый как-то был в Брянской области, пожил в деревне, приехал, говорит: "Ведь это Беларусь!"
На самом деле, как я выяснил позднее, Саша ошибался: Белоруссия не передавала России территорий, но в 1924 году Белорусская ССР получила от Российской СФСР несколько районов Витебской области. А Брянщину, про которую он упоминал, и на которой жил Михаил Васильевич Макаренко, я проезжал на поезде в 1997 году. Такого обилия соснового леса я не видел, пожалуй, даже в Германии.
Сашины политические воззрения меня несколько озадачили. Я вспомнил, как в Альтенграбове, когда из магазина выбросили длинные картонные коробки, я рисовал внутри них фигуры Ельцина и ельциноидов, и мы сжигали их на костре. Даже Даня Чопко, который был совершенно аполитичен, а увлекался только собиранием записей, фотографий и статей Майкла Джексона, доверял мне в политическом выборе и поддерживал эту "кремацию". Потом я вспомнил, что накануне не дозвонился Андрукевичам, и сказал, что должен спуститься к телефону автомату. Саша поморщился, попросил меня не глупить и принёс телефон. По давнишнему телефонному номеру я снова дозвонился до старушки, и она дала мне ещё один номер. Там трубку взяла девочка, я попросил пригласить Тамару Юрьевну и передал, что мои родители просят засвидетельствовать ей и Тадеушу Ивановичу своё всегдашнее почтение. Тамара Юрьевна разволновалась, попросила обратный телефон и сказала, что Тадеуш Иванович вот-вот придёт.
Саша тем временем сел записывать на болванки некоторые фильмы для меня.
Тадеуш Иванович позвонил через полчаса. В голосе у него слышался уже сильный белорусский акцент. Он постоянно смеялся от волнения, извинялся за то, что кассета с адресами потерялась, записал наш адрес повторно и долго не хотел отпускать меня. Андрукевичи дали мне адрес Юры, я позвонил и ему, он не вспомнил меня, но заинтересовался и хотел встретиться, однако на следующий день это было вряд ли возможно.
Потом из кухни снова донеслось:
- Саша, Лёша! Ужинать!
Мы отправились на кухню. Саша был в коричневом свитере с дерматиновыми рукавами, при виде которого Марина Ивановна невзначай сказала:
- Саша, что же ты куртку не снимешь?
Неожиданно он, что называется, "вызверился". Он поглядел на мать расширенными глазами и сказал:
- Это свитер!
Я переполошился, попытался успокоить его, но почувствовал какой-то странный интерес. Мне подумалось, что, возможно, таким ершистым, как все подростки по отношению к родителям, он был несколько лет назад, и я совершенно неожиданно увидел фрагмент пропущенного мною.
Затем, когда я проглотил ещё и очень плотный ужин, я снова отправился в комнату, и вдруг увидел на рабочем столе компьютера иконку шахматного коня. "Хи-хи!" подумал я, "какие мы скромные", и запустил программку.
Машинам я обычно проигрываю, поэтому не без волнения пошёл "e2-e4". Компьютер сыграл "е7-е5". Я вышел королевским конём, компьютер сыграл ферзём на f6, и я перевёл дух. Машина слабовата.
Вошёл Саша и с интересом пронаблюдал за игрой.
- Ну вот, - сказал я, - готово. Очень приятный противник, хотя с таким особо не натренируешься.
- А я из десяти партий только одну выигрываю, - признался Саша.
- Что?! А покажи, как ты с ним играешь.
Играл Саша неплохо, так что я своими стратегическими советами даже загнал его в крупные тактические неприятности, но, мобилизовавшись, сдвоил ладьи по открытой линии, подсказал Саше жертву с разрушением королевской крепости, и вскоре мы заматовали чёрного короля.
- Поздравляю вас, Алексей, с победой над компьютером.
Я только улыбнулся.
Зашла его мама. Он показал ей болванки, сказал о ценах. Мама была в курсе компьютерной жизни, когда я при ней назвал компьютер машиной, она прекрасно меня поняла.
Когда она ушла, я сказал:
- Самое главное. Ты поблагодари сестру от меня, искренне поблагодари, за то, что она помогла тебя найти.
- Конечно.
- Кстати... Скажи, Валя в кого больше пошёл: в вас или... в отца?
- Ну, родители, говорят, что он в Михайловых, Михайловы - что в Амильковичей, такой обмен вежливостями. Но на самом деле он похож на меня в детстве.
Значит, не показалось.
- А ты похож на маму?
- Нет. Я очень похож на отца на его фотографиях в молодости.
- А мне казалось, что ты больше похож на маму...
- Нет-нет.
- Ладно, будем считать, что просто в тебе есть многое от мамы. Но как же так получилось, что в Вале проснулись именно дедушкины гены?
- Не знаю, таким уж он родился.
- Да, это приятная неожиданность.
Когда я засыпал, то вспоминал, как в пятницу Саша и Ваня спорили о воспитании представителей разных народов.
...- Обрати внимание! Этот - чёрный, а этот - белорус.
Обилие русской речи создавало привычное ощущение, но тут я вдруг встрепенулся от неожиданного оборота. По умолчанию любого славянина по внешности у нас называют русским, а уточняют национальность, только если в паспорте он записан украинцем или белорусом. Но здесь в качестве слова "русский" в значении "наш" употреблялось "белорус", и это совершенно естественное в Минске явление для меня оказалось неожиданным.
Мне также подумалось, что мы с Сашей наверняка дальние родственники, потому что сорок поколений назад наши предки были единым народом.
Утром его родители уезжали на дачу сажать дерево. Они заранее попрощались со мной самым тёплым образом и сказали, что в духовке - жареная курица. Я едва не забыл выключить её; затем вынул с подставленных кирпичей и позавтракал. Саша проснулся ближе к полудню, и как всегда буквально проскакал по коридору в ванную. Он, возвращаясь с работы, вбегал в квартиру, а, просыпаясь, бежал в ванную.
Когда он умылся и заглянул ко мне, я не выдержал и спросил:
- Слушай, а почему ты всегда так резво бежишь после сна умываться?
- Бегу? Я и сам не замечаю, я как раз спросонья туда иду.
В этот день у Оли был день рожденья, и он собирался на рынок, чтобы купить мне гостинцев в дорогу, а девушке - подарок.
Я съездил в интернет, затем вернулся, собрал и упаковал вещи, и стал ждать. Он притащил кучу фруктов, нарезал мне хлеба, сыра и колбасы, а когда я вспомнил про бобруйский зефир, то принёс из магазина два килограмма.
- Сдаю дела, - сказал я и выложил на стол билеты, жетоны и телефонную карту.
- Ну уж карточку-то я у тебя куплю, - заявил он.
- Саша, - скрипнул я зубами, - ездил я однажды в станицу Старонижестеблиевскую к одному знакомому писателю. Писателя дома не оказалось, но мне встретился мой однокашник, его земляк; он пригласил меня домой, покормил обедом и проводил на автобус. Затем весной, когда он хотел в ФСБ идти, попросил распечатать ему законы об ФСБ и о воинской обязанности и военной службе. Ну мы с моим другом Сергеем распечатали, я приношу, он спрашивает: "Сколько я тебе должен?" - "Нисколько". - "Нет, правда". - "Правда, нисколько". - "Но так не бывает". - "Хорошо", говорю, "а сколько я должен тебе за борщ?" Он засмеялся, всё понял.
- Да, ты здесь прав, - признал Саша.
Затем мы присели и отправились на автобус.
Говорили о разном. Я спрашивал про Чернобыль.
- Как-то живём, - отвечал Саша безрадостно. - Не очень весело, маме однажды показалось, что у меня кадык увеличился, она же медицинский работник...
Перешли к погоде. Я сказал, что больше всего люблю снегопад, туман и грозу. Саша оживился:
- Слушай, у нас 15 марта тако-ое было! Сижу я у друга. Вдруг темнеет, резко, темнота почти ночная. И тут - молния! И ба-бах! Снег повалил. А через десять минут - снова солнце.
Подошёл автобус, мы сели и поехали. Проезжали мимо завода мотоциклов.
- Вот, значит, где у вас мотоциклы делают, - сказал я.
- И велосипеды, - напомнил Саша.
- Когда я с друзьями однажды шёл из школы, к нам подходит бабушка, говорит: "Ребята! Никому "Минскач" не нужен?" - "Какой "Минскач"?" - "Ну, мотоцикл "Минск"". - "Нет, бабушка". Ох уж эти старички, как нахватаются жаргона...
Саша засмеялся. Вдруг я кое о чём задумался и заулыбался.
- Что такое? - спросил он с интересом.
- Я вот представляю себе, как я уезжаю, а вы сВаней стоите на перроне, и потом ты, н выдерживая, спрашиваешь: "И всё-таки, это был он?" А Ваня задумчиво отвечает: "Не знаю... Похож, это конечно".
Ваня пришёл за десять минут до отхода поезда и вручил мне пакет с "минской прессой". За минуту до отхода проводница позвала пассажиров в вагон. Я сел на своё место, заглянул в пакет с "прессой": там лежал подарок. Я улыбнулся. Ваня оставался таким же добрым, как 11 лет назад. Он смотрели на меня с перрона и переговаривались. Затем поезд тронулся, перрон поплыл...

1 мая - 3 июля 2005.